Юбилейное или сам себе не напишешь, никто не...

"Ловил меня мир и уже не поймал!"
усатый философ неслабо сказал
в обряде своем погребальном,
на камне сыром вертикальном.

Он телом был слаб и ушел навсегда
с прекрасной фамилией — Сковорода,
лишь дух беспричинного смеха
остался как вечное эхо.

Он принял от жизни тюрьму и суму –
что мне остается добавить к сему
о деле душевном и тонком,
скорее себе, чем потомкам?

Спасибо за детство блокадной поры,
за мусорные проходные дворы:
какое бы ни было, детство —
и цель, и движенье, и средство.

Спасибо за то, что — от голода дик –
из детства уходит ребенок-старик.
Зато к завершению гонок
прибудут старик и ребенок.

Из юности знаю единственный грех —
порочное мненье, что хуже я всех,
и этой позорной гордыни
сейчас не осталось в помине.

Как долго тянулась, как быстро прошла
та молодость — где без двора и кола
пленялся я — пойманный миром:
монетой, погодой, Шекспиром.

С простым расширеньем количества дней
казалось мне, что становлюсь я умней —
и в липовой зрелости этой
мечтал я, накрывшись газетой.

И верилось мне в этих снах набегу,
что в рифме я сделать отважно смогу
и юность, и зрелость, и старость,
и все, что еще там осталось.

И спал бы я так c тонкой книжкой в руках,
но только однажды — не знаю уж как —
мир вздрогнул и перевернулся —
и я на мгновенье проснулся.

И чтобы понять — что вверху, что внизу,
повесил на стенку я Иккю Содзю
и начал без лишних стенаний
прислуживать счету дыханий.

И с каждым дыханием что-то в лице
менялось, и громом сверкнуло в конце,
что жизнь — освещенная сцена
во славу кулачного дзена!

Внутри я уже — человек без лица.
А лицам наружным не видно конца,
и каждое — танец и пенье,
и каждое — стихотворенье!

И выбросить надо, что ранее я...
Но кажется мне, что слепая моя
былая душевная смута
еще пригодится кому-то...


А лошади — скачут, а птицы — поют,
а губы — синеют, а зубы — гниют...
Так что остается в итоге?
Останется то, что нельзя унести:
вот эта минута и ветер в горсти,
и вечная жизнь — на пороге...