?

Log in

No account? Create an account
going_out's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in going_out's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]
Saturday, November 16th, 2019
4:43 pm
Антилогия15. Александр Блок
Александр Блок

- Солдату упал огонь на глаза,,
на кклок волос лёг.
Я узнал, удивился, сказал:
- Здравствуйте, Александр Блок!

Еще бы не удивиться Маяковскому, узрев в солдате Блока – этого «трагического тенора эпохи».
Бас – это нечто героическое, легко узреть Шаляпина с трехлинейкгй (или с АК-47).
Баритон – для господ офицеров. В булгаковской «Белой гвардии» все говорят баритоном.
Но солдат-тенор, да еще трагический – это опера.
В блиндаже Лемешев и Козловский спорят дуэтом – какие портянки лучше –атласные или парчёвые.
Итак, опера из жизни менестреей семнадцатого века – «Стихи о пркрасной даме».
В канареечном чириканьи там неожиданно прорываются строки загадочной силы (по памяти):
- Приветствую Тебя! Года проходят мимо.
Все в облике одном приветствует Тебя.
Весь горизонт в огн и ясен нестерпимо,
я молча жду, тоскуя и любя.
Что не мешало ему...
Впрочем, в те годы путались все со всеми, включая его «Прекрасную Даму»
Потом у Блока появилось много (скажем осторожнее – больше двух) хороших стихов.
Под занавес он сменил арфу на мечи пригрозил Европе, что мы – скифы с раскосымиглазами – приедем к вам в стальных машинах, гдедышит аммонал, изнасилуем вашу жену и съедим вашу собаку (а, может – наоборот, я уже не помню).
Узнав про это, Европа до сих пор трясется в страхе, поджимая хвост, при одном слове «Россия».
Чтобы выглядеть реальным мачо Блок ввел в свой дом вторую жену – Россию (хлопот с первой женой емунехватало).
«О. Русь моя! Жена моя! До боли...» - в поэтическом экстазе обращался он к ней.
Похоже, что этот пятистопный ямб украл у него Васисуалий Лоханкин, увещевая свою сбежавшую жену Варвару – «Волчица ты! Тебя я презираю!»
Двойное совпадение, потому что жена Русь так же сбежала от Блока.
Вроде бы последней записью в его записнойкнижке было (по памяти):
« Вот и сожрала меня гугнявая матушка-Россия, каксупоросая свинья сжирает своих поросят»

Здесь три хороших блоковских стиха.
------------------------------------------------------------
***
Девушка пела в церковном хоре
о всех усталых в чужом краю,
о всех кораблях, ушедших в море,
о всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
и луч сиял на белом плече,
и каждый из мрака смотрел и слушал,
как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
что в тихой заводи все корабли,
что на чужбине усталые люди
светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
и только высоко, у Царских Врат,
причастный Тайнам,- плакал ребенок
о том, что никто не придет назад.

***
Была ты всех ярче, верней и прелестней,
Не кляни же меня, не кляни!
Мой поезд летит, как цыганская песня,
Как те невозвратные дни...
Что было любимо — все мимо, мимо...
Впереди — неизвестность пути...
Благословенно, неизгладимо,
Невозвратимо... прости!
****
****
Превратила всё в шутку сначала,
поняла — принялась укорять,
головою красивой качала,
стала слезы платком вытирать.
И, зубами дразня, хохотала,
неожиданно всё позабыв.
Вдруг припомнила всё — зарыдала,
десять шпилек на стол уронив.
Подурнела, пошла, обернулась,
воротилась, чего-то ждала,
проклинала, спиной повернулась,
и, должно быть, навеки ушла…
Что ж, пора приниматься за дело,
за старинное дело свое.
Неужели и жизнь отшумела,
отшумела, как платье твое?
Friday, November 15th, 2019
7:13 pm
Антилогия14. Вениамин Блаженный
Вениамин Блаженный – единственный человек, о котором я говорю с некоторым душевным трепетом – здравствуйте, товарищ Аввакум!
Ваши пронзительные, корявые и яростные слова о Боге и Небе - это уже не литература и даже не поэзия. Это глоссалии, правда, на понятном мне языке.
Когда Вениамин Блаженный открывает рот, Иеромонах Роман уходит нервно курить в коридоре.


***
Как мужик с топором, побреду я по божьему небу.
А зачем мне топор? А затем, чтобы бес не упёр
Благодати моей – сатане-куманьку на потребу...
Вот зачем, мужику, вот зачем, старику, мне топор!

Проберётся бочком да состроит умильную рожу:
Я-де тоже святой, я-де тоже добра захотел...
Вот тогда-то его я топориком и огорошу –
По мужицкой своей, по святейшей своей простоте.

Не добра ты хотел, а вселенского скотского блуда,
Чтоб смердел сатана, чтобы имя святилось его,
Чтоб казался Христом казначей сатанинский – Иуда,
Чтобы рыжих иуд разнеслась сатанинская вонь...

А ещё ты хотел, чтобы кланялись все понемногу
Незаметно, тишком – куманьку твоему сатане,
И уж так получалось, что молишься Господу-Богу,
А на деле - псалом запеваешь распутной жене...

Сокрушу тебя враз, изрублю топором, укокошу,
Чтобы в ад ты исчез и в аду по старинке издох,
Чтобы дух-искуситель Христовых небес не тревожил,
Коли бес, так уж бес, коли Бог – так воистину Бог...
-------------------------------------------------------------
**** *
* *
В калошах на босу ногу,
В засаленном картузе
Отец торопился к Богу
На встречу былых друзей.

И чтобы найти дорожку
В неведомых небесах, –
С собой прихватил он кошку,
Окликнул в дороге пса...

А кошка была худою,
Едва волочился пёс,
И грязною бородою
Отец утирал свой нос.

Робел он, робел немало,
И слёзы тайком лились, –
Напутственными громами
Его провожала высь...

Процессия никудышных
Застыла у божьих врат...
И глянул тогда Всевышний,
И вещий потупил взгляд.

– Михоэл, – сказал он тихо, –
Ко мне ты пришёл не зря...
Ты столько изведал лиха,
Что светишься, как заря.

Ты столько изведал бедствий,
Тщедушный мой богатырь...
Позволь же и мне согреться
В лучах твоей доброты.

Позволь же и мне с сумою
Брести за тобой, как слепцу,
А ты называйся Мною –
Величье тебе к лицу.
-----------------------------------------------------
***
*
Душа, проснувшись, не узнает дома,
Родимого земного шалаша,
И побредёт, своим путем влекома...
Зачем ей дом, когда она – душа?

И всё в пути бредя необратимом
Просторами небесной колеи,
Возьмёт душа моё земное имя
И горести безмерные мои.

Возьмёт не все их, но с собой в дорогу
Возьмёт душа неодолимый путь,
Где шаг за шагом я молился Богу
И шаг за шагом изнывал от пут.

Какой-то свет таинственный прольётся
На повороте времени крутом
Но цепь предвечная не разомкнётся
Ни на юдольном свете, ни на том.
****
* *
– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие лёгкою тенью
Туда, где колышутся лёгкие тени, как перья, –
Теперь мы виденья, теперь мы порою растенья
И дикие звери, и в чаще лесные деревья.

– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,
Какой-то скиталец безлюдных просторов России, –
Ведь всё, что живущим сказать я хотел напоследок,
Теперь говорят за меня беспокойные листья осины.

– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,
Ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –
Ты можешь ушедших потрогать своими руками, –
И грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро...

– Никто не ушёл, не оставив следа во вселенной,
Порою он твёрже гранита, порою он зыбок,
И все мы в какой-то отчизне живём сокровенной,
И все мы плывём в полутьме косяками, как рыбы.

***
* *

Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем...
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось – беседовал с Богом самим.

Это было давно – я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес – и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.
Wednesday, November 13th, 2019
3:33 pm
Френдам и не только!
Дорогие френды!
Не возьмется ли кто закинуть пару начитанных аулиокниг на abook-club.ru (или на другой bit treker)?
Обложки имеются.
Чтение удовлетворительное.
Об оплате договоримся.
Может, посоветуете кого?
Tuesday, November 12th, 2019
4:58 pm
СЕРГЕЙ СТОЛЕТОВ , АУ!
Ау, Сергей СтоЛEтов!
Помните "Звезду над школой"?
ПО НЕЗАВИСЯЩИМ ОТ МЕНЯ ПРИЧИНАМ Я ОСТАЛСЯ В ДОЛГУ ПЕРЕД вАМИ.
еСЛИ вЫ ПРОЖИВАЕТЕ ЗДЕСЬ, ОТКЛИКНЕТЕСЬ!
фРЕНДЫ!
еСЛИ ВЫ ЗНАЕТЕ ТАКОГО ЧЕЛОВЕКА, СООБЩИТЕ ЕМУ. чТО ЕГО ИЩУТ.
мОЙ "АДРЕС" l_nes2006@yahoo.co.UK
Monday, November 11th, 2019
4:38 pm
Антилогия 14. Александр Башлачев
Александр Башлочев

«!И снова скальд чужую песню сложит, и как свою ее произнесет.»
Бардов на Руси издавна было великое множество (так и хочется добавить – как собак нерезаных) – от вольного духа эфира Вертинского до блудного сына Гомера Розенбаума. Немудрено, что Александр Башлачев затерялся в этой
толпе.
Все, что я знаю о нем – он покончил с собой, вроде бы прыгнул с крыши дома в каком-то далеком (сибирском?) городе.
Если это это правда, то то он приятно облагородил способ ухода из жизни.
Не застрелился, как Леонид Аронзон, не утопился, как Янка Дягилева, не повесился, как МаринаЦветаева, не отравился, как Тьюринг, не засунул голову в газовую духовку, не...а ну их всех!
Десятилетним мальчиком я тоже стоял на краю крыши восьмиэттажного дома, , вокруг меня было только безбрежное небо, а внутри меня не было ничего, да и самого меня не было, было только огромное великоее счасьбе...
Я ничего не знвю об Александре Башлачеве, крроме одного его стихотворения, которое...

ГРИБОЕДОВСКИЙ ВАЛЬС
В отдалённом совхозе Победа
Был потрёпанный старенький ЗИЛ
А при нём был Степан Грибоедов
И на ЗИЛе он воду возил
Он справлялся с работой отлично
Был по обыкновению пьян
Ну словом был человеком обычным
Водовоз Грибоедов Степан
После бани он бегал на танцы
Так и щупал бы баб до сих пор
Но случился в деревне с сеансом
Выдающийся гипнотизёр
На заплёванной маленькой сцене
Он буквально творил чудеса
Мужики выражали сомненье
И таращили бабы глаза
Он над тёмным народом смеялся
И тогда чтоб проверить обман
Из последнего ряда поднялся
Водовоз Грибоедов Степан
Он спокойно вошёл на эстраду
И мгновенно он был поражён
Гипнотическим опытным взглядом
Словно финским точёным ножом
И поплыли знакомые лица
И приснился невиданный сон
Видит он небо Аустерлица
Он не Стёпка а Наполеон
Он увидел свои эскадроны
Он услышал раскаты стрельбы
И заметил чужие знамёна
В окуляре подзорной трубы
Он легко оценил положенье
И движением влстной руки
Дал приказ о начале сраженья
И направил в атаку полки
Опалённый горячим азартом
Он лупил в полковой барабан
Был неистовым он Бонапартом
Водовоз Грибоедов Степан
Пели ядра и в пламени битвы
Доставалось своим и врагам
Он плевался словами молитвы
Незнакомым французским богам
Вот и всё бой окончен победа
Враг повержен. Гвардейцы, шабаш!
Покачнулся Степан Грибоедов
И слетела минутная блажь
На заплёванной сцене райклуба
Он стоял как стоял до сих пор
А над ним скалил жёлтые зубы
Выдающийся гипнотизёр
Он домой возвратился под вечер
И глушил самогон до утра
Всюду чудился запах картечи
И повсюду кричали ура
Спохватились о нём только в среду
Дверь сломали и в хату вошли
А на нас водовоз Грибоедов
Улыбаясь глядел из петли
Он смотрел голубыми глазами
Треуголка упала из рук
И на нём был залитый слезами
Императорский серый сюртук


Не буду искать другие стихи Башлачева – не хочу забыть прикосновение к Великой поэзии.
Sunday, November 10th, 2019
4:14 pm
Антилогия13. Иван Барков
Иван Барков

Мало было Иванов в русской поэзии – Барков да Бунин, но все они вроде бы помнят родство.
Учитель Михайло Ломоносов:
- Открылась бездна, звезд полна.
Звездам числа нет, бездне – дна.

Ученик Иван Барков:
- Федулушка, мой свет, скажи – какой цветок,
что у мущин блистает из порток?

По мощности слова Ученик как минимум не уступает Учителюю.
Сын священника, Иван Барков известен своими «срамными» стихами –не отразились ли в них средневековые христианские мистерии?
Мне (как и Пшкину) нравятся стихи Баркова – например, «Девичья игрушка».
Сами понимаете – про что это.
Все в Баркове загадочно и недостоверно, начиная с его якобы автоэпитафии – «Жил грешно и умер смешно» - и кончая обстоятельствами его смети в 36 лет.
По одной версии он повесился в камине, по другой – пьяный утопился в нужнике.
В третью версию – смерть в объятиях девицы – я не верю – оны слишком литературна, а ля Вертинский.
В наши дни Иван Барков получил широкую известность как не-автор воскрешенной поэмы «Лука Мудищев».
Этакая отрицательная знаменитость – «знаменит тем, что не он убил Джона Кеннеди».
Friday, November 8th, 2019
6:18 pm
Антилогия12. Эдуард Багрицкий
Итак, с "А" закончено. Переходим на "Б".
Господ Бальмонта, Белого и Балтрушайтиса просим не беспокоиться - им переворачиваться в гробах не придется.
------------------------------------------------------------
ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ

происхождение

За пыльным золотом тяжелых колесниц,
Летящих к пурпуру слепительных подножий,
Курчавые рабы с натертой салом кожей
Проводят под уздцы нубийских кобылиц.

И там, где бронзовым закатом сожжены
Кроваво-красных гор обрывистые склоны,
Проходят медленно тяжелые слоны,
Влача в седой пыли расшитые попоны.

Свирепых воинов сзывают в бой рога;
И вот они ползут, прикрыв щитами спины,
По выжженному дну заброшенной стремнины
К раскинутым шатрам — становищу врага.

Но в тихом лагере им слышен хрип трубы,
Им видно, как орлы взнеслись над легионом,
Как пурпурный закат на бронзовые лбы
Льет медь и киноварь потоком раскаленным.

Ржавеет густо кровь на лезвиях мечей,
Стекает каплями со стрел, пронзивших спины,
И трупы бледные сжимают комья глины
Кривыми пальцами с огрызками ногтей.

Но молча он застыл на выжженной горе,
Как на воздвигнутом веками пьедестале,
И профиль сумрачный сияет на заре,
Как будто выбитый на огненной медали.
---------------------------------------------
Все в лучших традициях первого ученика классической школы с оттопыренным мизинчиком как указателем на "хорошие манеры".
-----------------------------------------------------------------------
ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Я не запомнил — на каком ночлеге
пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
и заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
конь щебетал; в ладони ястреб падал;
плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
еврейские скисающие сливки,
костыль отца и матери чепец —
все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
мой мир не рассекала борода;
и медленно, как медные полушки,
из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
ты должен видеть, понимать и слышать,
на мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
ключица, выпирающая косо;
прыщи; обмазанный селедкой рот
да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
горбаты, узловаты и дики,
в меня кидают ржавые евреи
обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
обглоданная звездами листва,
дымится месяц посредине лужи,
грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
бегущая навстречу,
и все кликушество
моих отцов,
и все светила,
строящие вечер,
и все деревья,
рвущие лицо,—
все это встало поперек дороги,
больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
---------------------------------------------------------------------
"Но съеденные вшами косы..."
Пай-мальчик вступил на скользкую дорожку "проклятых поэтов"?
Но...
-------------------------------------------------------------------------
- Нас водила молодость
в сабельный поход,
нас бросала молодость
на кронштадский лед,
боевые лошади
уносили нас,
на широкой площади
убивали нас.
Но в крови горячечной
поднимались мы.
Но глаза незрячие
открывали мы.
----------------------------
Какие уж тут "проклятые поэты"?

Наверное, между этими двумя «Происхождениями» протекло немало воды, и все-таки я не могу поверить, что их напмсал один и тот же .
человек, пусть и с псевдонимом «Эдуард Багрицкий».
В Голливуде был актер Берт Ланкастер.
Он так успешно играл любые роли – от почтенных отцов семейства до злодеев с набриолиненными проборами – что кинокритики никак не могли определить его амплуа.
В конце концов, один из них не выдержал и разразился злобной статьей с названием: «Пусть встанет настоящий Берт Ланкастер!».
Каюсь, мне хочется выкрикнуть плагиат: «Пусть встанет настоящий Эдуард Юагрицкий!».
Проблема осложняется тем, что «настоящего» Эдуарда Багрицкого (как и, скажем, «нестоящего») Леонида Нестерова нет, и некого ловить в темной комнате.
И совем ужзагадочное Багрицкого.
----------------------------------------
****
От черного хлеба и верной жены
мы бледною немочью заражены...

Копытом и камнем испытаны годы,
бессмертной полынью пропитаны воды,-
и горечь полыни на наших губах...
Нам нож - не по кисти,
перо - не по нраву,
кирка - не по чести
и слава - не в славу:
Мы - ржавые листья
на ржавых дубах...
Чуть ветер,
чуть север -
и мы облетаем.
Чей путь мы собою теперь устилаем?
Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут?
Потопчут ли нас трубачи молодые?
Взойдут ли над нами созвездья чужие?
Мы - ржавых дубов облетевший уют...
Бездомною стужей уют раздуваем...
Мы в ночь улетаем!
Мы в ночь улетаем!
Как спелые звезды, летим наугад...
над нами гремят трубачи молодые,
над нами восходят созвездья чужие,
над нами чужие знамена шумят...
Чуть ветер,
чуть север -
срывайтесь за ними,
неситесь за ними,
гонитесь за ними,
катитесь в полях,
запевайте в степях!
За блеском штыка, пролетающим в тучах,
за стуком копыта в берлогах дремучих,
за песней трубы, потонувшей в лесах.
Thursday, November 7th, 2019
6:01 pm
Антилогия11. Анна Ахматова
Анна Ахматова
Анна Горенко (не знаю – откуда взялась басурманская фамилия Ахматова) вроде бы до шести лет не умела говорит по-русски.
Что не помешало ей достаточно быстро принять русский родным языком и – мало того – сделаться известным поэтом серебряного века с ее кукольными стишками вроде «Сероглазого короля» и «Все мы бражницы, все блудницы».
Мандельштам назвал эту поэзию – «столпничество на паркете».
Вишенкой на торте оказался вроде бы бессловесный роман с Модильяни(он говорил только по-итальянски, а она не знала этого языка).
К счастью для поэзии (и к несчастью для людей) серебряный век быстро сменился железным, а потом – чугунным, судьба ударила Анну Ахматову по губам и взметнула ее на высокий уровень реальной трагедии – грубой акушерки настоящих стихов. Так родился «большой»русский поэт Анна Андреевна Ахматова.
Здесь приводятся вроде бы первый вариант ее замечательной «Поэмы без героя». Ниже (в следующем файле) – второй вариант. Как правило, вторые варианты хуже первых, потому что первые варианты пишет Бог, а во вторых Его корректирует Автор.
Касаемо двух вариантов «Поэмы без героя» - не могу оценить, какой из них лучше.
----------------------------------------------------
Анна Ахматова
Поэма без героя (первый вариант)
Часть I
Тринадцатый год
(1913)

Di rider finirai
Pria dell' aurora.

Don Giovanni *

"Во мне еще как песня или горе
Последняя зима перед войной"

" Белая Стая "

_________________________________
* Смеяться перестанешь
Раньше, чем наступит заря.
Дон Жуан (ит.).



ВСТУПЛЕНИЕ


Из года сорокового,
Как с башни на все гляжу.
Как будто прощаюсь снова
С тем, с чем давно простилась,
Как будто перекрестилась
И под темные своды схожу.

1941, август
Ленинград
(воздушная тревога)


ПОСВЯЩЕНИЕ

А так как мне бумаги не хватило
Я на твоем пишу черновике.
И вот чужое слово проступает
И, как снежинка на моей руке,
Доверчиво и без упрека тает.
И темные ресницы Антиноя
Вдруг поднялись, и там - зеленый дым,
И ветерком повеяло родным...
Не море ли? -- Нет, это только хвоя
Могильная и в накипаньи пен
Все ближе, ближе ... "Marche funebre"...*
Шопен


26 декабря 1940 года.
_______________________
* Похоронный марш (фр.).


I

"In my hot youth --
when George the Third was King..."

Byron. *

____________________
* В мою пылкую юность --
Когда Георг Третий был королем...
Байрон (англ.).



Я зажгла заветные свечи
И вдвоем с ко мне не пришедшим
Сорок первый встречаю год,
Но Господняя сила с нами,
В хрустале утонуло пламя
И вино, как отрава жжет...
Это всплески жуткой беседы,
Когда все воскресают бреды,
А часы все еще не бьют...
Нету меры моей тревоги,
Я, как тень, стою на пороге
Стерегу последний уют.
И я слышу звонок протяжный,
И я чувствую холод влажный.
Холодею, стыну, горю
И, как будто припомнив что-то,
Обернувшись в пол оборота
Тихим голосом говорю:
Вы ошиблись: Венеция дожей
Это рядом. Но маски в прихожей
И плащи, и жезлы, и венцы
Вам сегодня придется оставить.
Вас я вздумала нынче прославить,
Новогодние сорванцы.
Этот Фаустом, тот Дон Жуаном...
А какой-то еще с тимпаном
Козлоногую приволок.
И для них расступились стены,
Вдалеке завыли сирены
И, как купол, вспух потолок.
Ясно все: не ко мне, так к кому же?!
Не для них здесь готовился ужин
И не их собирались простить.
Хром последний, кашляет сухо.
Я надеюсь, нечистого духа
Вы не смели сюда ввести.
Я забыла ваши уроки,
Краснобаи и лжепророки,
Но меня не забыли вы.
Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет
Страшный праздник мертвой листвы.
Только... ряженых ведь я боялась.
Мне всегда почему-то казалось,
Что какая-то лишняя тень
Среди них без лица и названья
Затесалась. Откроем собранье
В новогодний торжественный день.
Ту полночную Гофманиану
Разглашать я по свету не стану,
И других бы просила... Постой,
Ты как будто не значишься в списках,
В капуцинах, паяцах, лизисках -
Полосатой наряжен верстой,
Размалеванный пестро и грубо --
Ты -- ровесник Мамврийского дуба,
Вековой собеседник луны.
Не обманут притворные стоны:
Ты железные пишешь законы, -
Хамураби, Ликурги, Солоны
У тебя поучиться должны.
Существо это странного нрава,
Он не ждет, чтоб подагра и слава
Впопыхах усадили его
В юбилейные пышные кресла,
А несет по цветущему вереску,
По пустыням свое торжество.
И ни в чем не повинен,- ни в этом,
Ни в другом, и ни в третьем. Поэтам
Вообще не пристали грехи.
Проплясать пред Ковчегом Завета,
Или сгинуть... да что там! про это
Лучше их рассказали стихи.


* * *

Крик: "Героя на авансцену!"
Не волнуйтесь, дылде на смену
Непременно выйдет сейчас...
Чтож вы все убегаете вместе,
Словно каждый нашел по невесте,
Оставляя с глазу на глаз
Меня в сумраке с этой рамой,
Из которой глядит тот самый
До сих пор не оплаканный час.
Это все наплывает не сразу.
Как одну музыкальную фразу,
Слышу несколько сбивчивых слов.
После... лестницы плоской ступени,
Вспышка газа и в отдаленьи
Ясный голос: "Я к смерти готов".


II

Ты сладострастней, ты телесней
Живых, блистательная тень.

Баратынский

Распахнулась атласная шубка...
Не сердись на меня, голубка,
Не тебя, а себя казню.
Видишь, там, за вьюгой крупчатой,
Театральные арапчата
Затевают опять возню.
Как парадно звенят полозья
И волочится полость козья.
Мимо, тени! Он там один.
На стене его тонкий профиль --
Гавриил, или Мефистофель
Твой, красавица, паладин?
Ты сбежала ко мне с портрета,
И пустая рама до света
На стене тебя будет ждать -
Так пляши одна без партнера.
Я же роль античного хора
На себя согласна принять...

*

Ты в Россию пришла ниоткуда,
О, мое белокурое чудо,
Коломбина десятых годов!
Что глядишь ты так смутно и зорко? --
Петербургская кукла, актерка,
Ты, один из моих двойников.
К прочим титулам надо и этот
Приписать. О, подруга поэтов!
Я - наследница славы твоей.
Здесь под музыку дивного мэтра,
Ленинградского дикого ветра
Вижу танец придворных костей,


* * *

Оплывают венчальные свечи,
Под фатой поцелуйные плечи,
Храм гремит: "Голубица, гряди!.."
Горы пармских фиалок в апреле
И свиданье в Мальтийской Капелле,
Как отрава в твоей груди.

Дом пестрей комедьянтской фуры,
Облупившиеся амуры
Охраняют Венерин алтарь.
Спальню ты убрала, как беседку.
Деревенскую девку-соседку --
Не узнает веселый скобарь.

И подсвечники золотые,
И на стенах лазурных святые --
Полукрадено это добро.
Вся в цветах, как "Весна" Боттичелли,
Ты друзей принимала в постели,
И томился дежурный Пьеро.

Твоего я не видела мужа,
Я, к стеклу приникавшая стужа
Или бой крепостных часов.
Ты не бойся, дома не мечу,
Выходи ко мне смело навстречу, -
Гороскоп твой давно готов.


III

"Падают брянские, растут у Манташева.
Нет уже юноши, нет уже нашего".

Велимир Хлебников


Были святки кострами согреты.
И валились с мостов кареты,
И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью
По Неве, иль против теченья, --
Только прочь от своих могил.
В Летнем тонко пела флюгарка
И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыл.


И всегда в тишине морозной,
Предвоенной, блудной и грозной,
Потаенный носился гул.
Но тогда он был слышен глухо,
Он почти не касался слуха
И в сугробах Невских тонул


* * *

Кто за полночь под окнами бродит,
На кого беспощадно наводит
Тусклый луч угловой фонарь --
Тот и видел, как стройная маска
На обратном "Пути из Дамаска"
Возвратилась домой не одна.
Уж на лестнице пахнет духами,
И гусарский корнет со стихами
И с бессмысленной смертью в груди
Позвонит, если смелости хватит,
Он тебе, он своей Травиате,
Поклониться пришел. Гляди.
Не в проклятых Мазурских болотах.
Не на синих Карпатских высотах...
Он на твой порог...
Поперек..,
Да простит тебе Бог!


* * *

Это я -- твоя старая совесть --
Разыскала сожженную повесть
И на край подоконника
В доме покойника
Положила и на цыпочках ушла.


* * *


ПОСЛЕСЛОВИЕ

Все в порядке; лежит поэма
И, как свойственно ей, молчит.
Ну, а вдруг как вырвется тема,
Кулаком в окно застучит?
И на зов этот издалека
Вдруг откликнется страшный звук
Клокотание, стон и клекот...
И виденье скрещенных рук.


26 декабря 1940 г.
Ленинград.
Фонтанный Дом
(Ночь)


Часть II-ая

РЕШКА

(Intermezzo)

В.Г.Гаршину

"Я воды Леты пью...
Мне доктором запрещена унылость"

Пушкин



Мои редактор был недоволен,
Клялся мне, что занят и болен,
Засекретил свой телефон...
Как же можно! три темы сразу!
Прочитав последнюю фразу,
Не понять, кто в кого влюблен.

Я сначала сдалась. Но снова
Выпадало за словом слово,
Музыкальный ящик гремел.
И над тем надбитым флаконом,
Языком прямым и зеленым,
Неизвестный мне яд горел.

А во сне все казалось, что это
Я пишу для кого-то либретто,
И отбоя от музыки нет.
А ведь сон -- это тоже вещица!
"Soft embalmer"*, Синяя птица. /* "Нежный утешитель" из стихотоврения Джона Китса "Ода ко сну"
Эльсинорских террас парапет.

И сама я была не рада,
Этой адской арлекинады,
Издалека заслышав вой.
Все надеялась я, что мимо
Пронесется, как хлопья дыма,
Сквозь таинственный сумрак хвой.

Не отбиться от рухляди пестрой!
Это старый чудит Калиостро
За мою к нему нелюбовь.
И мелькают летучие мыши,
И бегут горбуны по крыше,
И цыганочка лижет кровь.

Карнавальной полночью римской
И не пахнет, -- напев Херувимской
За высоким окном дрожит.
В дверь мою никто не стучится,
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит.

Но была для меня та тема,
Как раздавленная хризантема
На полу, когда гроб несут.
Между помнить и вспомнить, други,
Расстояние, как от Луги
До страны атласных баут.

Бес попутал в укладке рыться...
Ну, а все же может случиться,
Что во всем виновата я.
Я -- тишайшая, я -- простая,
-- "Подорожник", " Белая Стая " --
Оправдаться? Но как, друзья!?

Так и знай: обвинят в плагиате...
Разве я других виноватей?..
Правда, это в последний раз...
Я согласна на неудачу
И смущенье свое не прячу
Под укромный противогаз.
* * * *
Та столетняя чаровница
Вдруг очнулась и веселиться
Захотела. Я ни при чем.
Кружевной роняет платочек,
Томно жмурится из-за строчек
И брюлловским манит плечом.

Я пила ее в капле каждой
И, бесовскою черной жаждой
Одержима, не знала, как
Мне разделаться с бесноватой.
Я грозила ей звездной палатой
И гнала на родной чердак,

В темноту, под Манфредовы ели,
И на берег, где мертвый Шелли
Прямо в небо глядя, лежал,
И все жаворонки всего мира
Разрывали бездну эфира
И факел Георг держал,

Но она твердила упрямо:
"Я не та английская дама
И совсем не Клара Газюль,
Вовсе нет у меня родословной,
Кроме солнечной и баснословной.
И привел меня сам Июль".

А твоей двусмысленной славе,
Двадцать лет лежавшей в канаве,
Я еще не так послужу;
Мы с тобой еще попируем
И я царским моим поцелуем
Злую полночь твою награжу.

1941. Январь.(3-5-ого днем)
Ленинград.
Фонтанный Дом.
Переписано в Ташкенте
19 янв 1942 (ночью во время
легкого землетрясения).



ЭПИЛОГ

Городу и Другу


Так под кровлей Фонтанного Дома,
Где вечерняя бродит истома
С фонарем и связкой ключей, --
Я аукалась с дальним эхом
Неуместным тревожа смехом
Непробудную сонь вещей,-

Где свидетель всего на свете,
На закате и на рассвете
Смотрит в комнату старый клен,
И, предвидя нашу разлуку,
Мне иссохшую черную руку,
Как за помощью тянет он.
..............
А земля под ногами горела
И такая звезда глядела
В мой еще не брошенный дом,
И ждала условного звука...
Это где-то там -- у Тобрука,
Это где-то здесь -- за углом.
Ты мой грозный и мой последний,
Светлый слушатель темных бредней:
Упованье, прощенье, честь.
Предо мной ты горишь, как пламя,
Надо мной ты стоишь, как знамя
И целуешь меня, как лесть.
Положи мне руку на темя.
Пусть теперь остановится время
На тобою данных часах.
Нас несчастие не минует
И кукушка не закукует
В опаленных наших лесах.
А не ставший моей могилой
Ты гранитный
Побледнел, помертвел, затих.
Разлучение наше мнимо,
Я с тобою неразлучима
Тень моя на стенах твоих
Отраженье мое в каналах,
Звук шагов в Эрмитажных залах
И на гулких дугах мостов,
И на старом Волковом Поле,
Где могу я плакать на воле
В чаще новых твоих крестов.
Мне казалось, за мной ты гнался
Ты, что там умирать остался
В блеске шпилей в отблеске вод.
Не дождался желанных вестниц,
Над тобой лишь твоих прелестниц
Белых ноченек хоровод.
А веселое слово- дома
Никому теперь незнакомо
Все в чужое глядят окно
Кто в Ташкенте, кто в Нью-Йорке
И изгнания воздух горький,
Как отравленное вино.
Все мы мной любоваться могли бы,
Когда в брюхе летучей рыбы
Я от злой погони спаслась
И над Ладогой и над лесом,
Словно та одержимая бесом,
Как на Брокен ночной неслась.
А за мной тайной сверкая
И назвавшая себя - Седьмая
На неслыханный мчалась пир
Притворившись нотной тетрадкой
Знаменитая Ленинградка
Возвращалась в родной эфир.
Wednesday, November 6th, 2019
7:23 pm
Антилогия10. Бэлла Ахмадулина
Бэлла Ахмадулина

Ахмадулина, Бродский, Заболоцкий, Мандельштам, Пастернак... – не просто торжество алфавита, но и шкала «поэтической силы» моих памятников.
Пространство поэта живет в двух координатах – художественная сила и «общественная значимость».
Общественная значимость всегда временна,обычно. Но не всегда – продукт государственной (или антигосударственной) и более ими менее объективна (поддается измерению – числом мальчиков сгорящими глазами или самоубийц).
Художественная сила постоянна, как число «пи», неидеологична и крайне субъективна – не , кому нра, кому не нра, но в любом случае не влияет на поведение «ширнармасс».
Были одномерные поэты с гопертрофированной общественной значимостью – Бальмонт, Надсон...
Были полновесные двуменные поэты , равно убежавшие по указанным двум координатам – Некрасов, Киплинг, маяковский...
Бэлла Ахмадулина – этакая пплоская камбала , ноль общественной значимости, но бесконечность художественной силы.
Вггбще-то мой мужской шовинизм сильно мешает мне поставить Ахмадулину на самый высокий пьедестал мрего Пантеона, но здесь я постарался с ним справиться.
****
***
Хожу по околицам дюжей весны,
вкруг полой воды, и сопутствие чье-то
глаголаше: «Колицем должен еси?» —
сочти, как умеешь, я сбилась со счёта.
________________________________________
Хотелось мне моря, Батума, дождя,
кофейни и фески Омара-соседа.
Бубнило уже: «Ты должна, ты должна!» —
и двинулась я не овамо, а семо.
________________________________________
Прибой возыметь за спиной, на восток,
вершины ожегший, воззриться – могла ведь.
Всевластье трубы помавает хвостом,
предместье-прихвостье корпит, помогает.
________________________________________
Закат – и скорбит и робеет душа
пред пурпуром смрадным, прекрасно-зловещим.
Над гранью земли – ты должна, ты должна! —
на злате небес – филигрань-человечек.
________________________________________
Его пожирает отверстый вулкан,
его не спасет тихомолка оврага,
идет он – и поздно его окликать —
вдоль пламени, в челюсти антропофага.
________________________________________
Сближаются алое и фиолет.
Как стебель в средине захлопнутой книги,
меж ними расплющен его силуэт —
лишь вмятина видима в стынущем нимбе.
________________________________________
Добыча побоища и дележа —
невзрачная крапина крови и воли.
Как скушно жужжит: «Ты должна, ты должна!» —
тому ли скитальцу? Но нет его боле.
________________________________________
Я в местной луне, поначалу, своей
луны не узнала, да сжалилась лунность
и свойски зависла меж черных ветвей —
так ей приглянулась столь смелая глупость.
________________________________________
Меж тем я осталась одна, как она:
лишь нищие звери тянулись во други
да звук допекал: «Ты должна, ты должна!» —
ужель оборучью хапуги-округи?
________________________________________
Ее постояльцы забыли мотив,
родимая речь им далече латыни,
снуют, ненасытной мечтой охватив
кто – реки хмельные, кто – горы златые.
________________________________________
Не ласки и взоры, а лязг и возня.
Пришла для подачи – осталась при плаче.
Их скаредный скрытень скрадет и меня.
Незнаемый молвил: «Тем паче, тем паче».
________________________________________
Текут добры молодцы вотчины вспять.
Трущобы трещат – и пусты деревеньки.
Пошто бы им загодя джинсы не дать?
По сей промтовар все идут в делинквенты.
________________________________________
Восход малолетства задирчив и быстр:
тетрадки да прятки, а больше – рогатки.
До зверских убийств от звериных убийств
по прямопутку шагают ребятки.
________________________________________
Заради наживы решат на ножах:
не пусто ли брату остаться без брата?
Пребудут не живы – мне будет не жаль.
Истец улыбнулся: «Неправда, неправда».
________________________________________
Да ты их не видывал! Кто ты ни есть,
они в твою высь не взглянули ни разу.
И крестят детей, полагая, что крест —
условье улова и средство от сглазу.
________________________________________
До станции и до кладбища дошла,
чей вид и названье содеяны сажей.
Опять донеслось: «Ты должна, ты должна!» —
я думала, что-нибудь новое скажет.
________________________________________
Забытость надгробья нежна и прочна.
О, лакомка, сразу доставшийся раю!
«Вкушая, вкусих мало мёду, – прочла,
уже не прочесть: – и се аз умираю».
________________________________________
Заведомый ангел, жилец неземной,
как прочие все оснащенный скелетом.
«Ночной – на дневной, а шестой – на седьмой!» —
вдруг рявкнул вблизи станционный селектор.
________________________________________
Я стала любить эти вскрики ничьи,
пророчества малых событий и ругань.
Утешно мне их соучастье в ночи,
когда сортируют иль так, озоруют.
________________________________________
Гигант-репетир ударяет впотьмах,
железо наслав на другое железо:
вагону, под горку, препона – «башмак» —
и сыплется снег с потрясенного леса.
________________________________________
Твердящий темно: «Ты должна, ты должна!» —
учись направлять, чтобы слышащий понял,
и некий ночной, грохоча и дрожа,
воспомнил свой долг и веленье исполнил.
________________________________________
Незрячая ощупь ума не точна:
лелея во мгле коридора-ущелья,
не дали дитяти дьячка для тычка,
для лестовицей ременной наущенья.
________________________________________
Откройся: кто ты? Ослабел и уснул
злохмурый, как мурин, посёлок немытый.
Суфлёр в занебесном укрытье шепнул:
«Ты знаешь его, он – неправедный мытарь.
________________________________________
Призвал он кого́ждо из должников,
и мало взыскал, и хвалим был от Бога».
Но, буде ты – тот, почему не таков
и не отпустишь от мзды и побора?
________________________________________
Окраина эта тошна и душна! —
Брезгливо изрёк сортировочный рупор:
«Зла суща – ступай, ибо ты не должна
ни нам, ни местам нашим гиблым и грубым.
________________________________________
Таков уж твой сорт». – И подавленный всхлип
превысил слова про пути и про рейсы.
Потом я узнала: там сцепщик погиб.
Сам голову положил он на рельсы.
________________________________________
Не он ли вчера, напоследок дыша,
вдоль неба спешил из огня да в полымя?
И слабый пунктир – ты должна, ты должна! —
насквозь пролегал между нами двоими.
________________________________________
Хожу к тете Тасе, сижу и гляжу
на розан бумажный в зеленом вазоне.
Всю ночь потолок над глазами держу,
понять не умею и каюсь во злобе.
________________________________________
Иду в Афанасово крепким ледком,
по талой воде возвращаюсь оттуда.
И по пути, усмехнувшись тайком,
куплю мандариновый джем из Батума.
________________________________________
Покинувший – снова пришел: «Ты должна
заснуть, возомненья приидут иные».
Заснежило, и снизошла тишина,
и молвлю во сне: отпущаеши ныне…
-----------------------------------------------------------


Лишь июнь Сортавальские воды согрел —
поселенья опальных черемух сгорели.
Предстояла сирень, и сильней и скорей,
чем сирень, расцвело обожанье к сирени.

Тьмам цветений назначил собор Валаам.
Был ли молод монах, чье деянье сохранно?
Тосковал ли, когда насаждал-поливал
очертания нерукотворного храма?

Или старец, готовый пред богом предстать,
содрогнулся, хоть глубь этих почв не червива?
Суммой сумрачной заросли явлена страсть.
Ослушанье послушника в ней очевидно.

Это — ересь июньских ночей на устах,
сон зрачка, загулявший по ладожским водам.
И не виден мне богобоязненный сад,
дали ветку сирени — и кажется: вот он.

У сиреневых сводов нашелся один
прихожанин, любое хожденье отвергший.
Он глядит нелюдимо и сиднем сидит,
и крыльцу его — в невидаль след человечий.

Он заране запасся скалою в окне.
Есть сусек у него: ведовская каморка.
Там он держит скалу, там случалось и мне
заглядеться в ночное змеиное око.

Он хватает сирень и уносит во мрак
(и выносит черемухи остов и осыпь).
Не причастен сему светлоликий монах,
что терпеньем сирени отстаивал остров.

Наплывали разбой и разор по волнам.
Тем вольней принималась сирень разрастаться.
В облаченье лиловом вставал Валаам,
и смотрело растенье в глаза святотатца.

Да, хватает, уносит и смотрит с тоской,
обожая сирень, вожделея сирени.
В чернокнижной его кладовой колдовской
борода его кажется старше, синее.

Приворотный отвар на болотном огне
закипает. Летают крылатые мыши.
Помутилась скала в запотевшем окне:
так дымится отравное варево мысли.

То ль юннат, то ли юный другой следопыт
был отправлен с проверкою в дом под скалою.
Было рано. Он чая ещё не допил.
Он ушел, не успев попрощаться с семьёю.

Он вернулся не скоро и вчуже смотрел,
говорил неохотно, держался сурово.
— Там такие дела, там такая сирень,—
проронил — и другого не вымолвил слова.

Относили затворнику новый журнал,
предлагали газету, какую угодно.
Никого не узнал. Ничего не желал.
Грубо ждал от смущенного гостя — ухода.

Лишь остался один — так и прыгнул в тайник,
где храним ненаглядный предмет обожанья.
Как цветет его радость! Как душу томит,
обещать не умея и лишь обольщая!

Неужели нагрянут, спугнут, оторвут
от судьбы одинокой, другим не завидной?
Как он любит теченье ее и триумф
под скалою лесною, звериной, змеиной!

Экскурсантам, что свойственны этим местам,
начал было твердить предводитель экскурсий:
вот-де дом под скалой… Но и сам он устал,
и народу казалась история скушной.

Был забыт и прощён ее скромный герой:
отсвет острова сердце склоняет к смиренью.
От свершений мирских упасаем горой,
пусть сидит со своей монастырской сиренью.
****
Мы начали вместе: рабочие, я и зима.
Рабочих свезли, чтобы строить гараж с кабинетом
соседу. Из них мне знакомы Матвей и Кузьма
и Павел-меньшой, окруженные кордебалетом.
Окно, под каким я сижу для затеи моей,
выходит в их шум, порицающий силу раствора.
Прошло без помех увядание рощ и полей,
листва поредела, и стало светло и просторно.
Зима поспешала. Холодный сентябрь иссякал.
Затея томила и не давалась мне что-то.
Коль кончилось курево или вдруг нужен стакан,
ко мне отряжали за прибылью Павла-меньшого.
Спрошу: – Как дела? – Засмеется: – Как сажа бела.
То нет кирпича, то застряла машина с цементом.
– Вот-вот, – говорю, – и мои таковы же дела.
Утешимся, Павел, печальным напитком целебным.
Октябрь наступил. Стало Пушкина больше вокруг,
верней, только он и остался в уме и природе.
Пока у зимы не валилась работа из рук,
Матвей и Кузьма на моём появлялись пороге.
– Ну что? – говорят. Говорю: – Для затеи пустой,
наверно, живу. – Ничего, – говорят, – не печалься.
Ты видишь в окно: и у нас то и дело простой.
Тебе веселей: без зарплаты, а всё ж – без начальства…
Нежданно-негаданно – невидаль: зной в октябре.
Кирпич и цемент обрели наконец-то единство.
Все травы и твари разнежились в чу́дном тепле,
в саду толчея: кто расцвел, кто воскрес, кто родился.
У друга какого, у юга неужто взаймы
наш север выпрашивал блики, и блески, и тени?
Меня ободряла промашка неловкой зимы,
не боле меня преуспевшей в заветной затее.
Сияет и греет, но рано сгущается темь,
и тотчас же стройка уходит, забыв о постройке.
Как, Пушкин, мне быть в октября девятнадцатый день?
Смеркается – к смерти. А где же друзья, где восторги?
И век мой жесточе, и дар мой совсем никакой.
Всё кофе варю и сижу, пригорюнясь, на кухне.
Вдруг – что-то живое ползет меж щекой и рукой.
Слезу не узнала. Давай посвятим ее Кюхле.
Зима отслужила безумье каникул своих
и за ночь такие хоромы воздвигла, что диво.
Уж некуда выше, а снег всё валил и валил.
Как строят – не видно, окно – непроглядная льдина.
Мы начали вместе. Зима завершила труды.
Стекло поскребла: ну и ну, с новосельем соседа!
Прилажена крыша, и дым произрос из трубы.
А я всё сижу, всё гляжу на падение снега.
Вот Павел, Матвей и Кузьма попрощаться пришли.
– Прощай, – говорят. – Мы-то знаем тебя не по книжкам.
А всё же для смеха стишок и про нас напиши.
Ты нам не чужая – такая простая, что слишком…
Ну что же, спасибо, и я тебя крепко люблю,
заснеженных этих равнин и дорог обитатель.
За все рукоделья, за кроткий твой гнев во хмелю,
еще и за то, что не ты моих книжек читатель.
Уходят. Сказали: – К Ноябрьским уж точно сдадим.
Соседу втолкуй: всё же праздник, пусть будет попроще… —
Ноябрь на дворе. И горит мой огонь-нелюдим.
Без шума соседнего в комнате тихо, как в роще.
А что же затея? И в чём ее тайная связь
с окном, возлюбившим строительства скромную новость?
Не знаю.
Как Пушкину нынче луна удалась!
На славу мутна и огромна, к морозу, должно быть!

----------------------------------------------
***
Tuesday, November 5th, 2019
5:32 pm
Антилогия9. Владимир Асмолов
ВЛАДИМИР АСМОЛОВ

Владимир Асмолов – «бард» (ненавижу это слово) менее известный, чем, скажем, высоцкий или Окуджава.
Тем не менее, широко известен в узких кругах песней –
В универмаге наверху
купил доху я на меху,
но видит бог, дал маху я –
доха не греет АБСОЛЮТНО!

Когда пришел вернуть доху,
мне разъяснили ху из ху,
спросили – хау ду ю ду?
А не пошел бы ты ОБРАТНО?
...............
Ну и так далее.
Горестное изумление, с которым Асмолов выговаривает эти капслоки, заслуживает величайшего сострадания.
Скажем, труба у Асмолова пониже и дым пожиже. Чем у Высоцкого или Розенбаума, то с Окуджавой и с Митяевым его песни бегут ноздря в ноздрю.
Этому помогает сопровождающая их музыка – не гитара, а довольно яркая оркестровая попса.
В озвучку этой Антилогии будут вклбчены четыре его песни.
Monday, November 4th, 2019
5:27 pm
Антилогия8. Николай Асеев
Николай Асеев – друг и соратник Владимира Маяковкого, как выразился Илья Сельвинский – «деталь монумента».
В основном, только этим известен, сам не понимаю- почему я вкллючил два его стиха в этот сборник.
Личность Лорки мненеприятна, а его стихи – неинтересны как пустой набор слащавых прилагательных (непохоже, что в этом виноват перевод).
Что асается людей, которые держатся за деньги, то «люди гибнут за металл» есвистнуто гораздо сильнееи не надеется на какие-то благоглупости перемен к лучшему.
----------------------------------------------
Песня о Гарсии Лорке
Почему ж ты, Испания, в небо смотрела,
когда Гарсиа Лорку увели для расстрела?
Андалузия знала и Валенсия знала,-
Что ж земля под ногами убийц не стонала?!
Что ж вы руки скрестили и губы вы сжали,
когда песню родную на смерть провожали?!
Увели не к стене его, не на площадь,-
увели, обманув, к апельсиновой роще.
Шел он гордо, срывая в пути апельсины
и бросая с размаху в пруды и трясины;
те плоды под луною в воде золотели
и на дно не спускались, и тонуть не хотели.
Будто с неба срывал и кидал он планеты,-
так всегда перед смертью поступают поэты.
Но пруды высыхали, и плоды увядали,
и следы от походки его пропадали.
А жандармы сидели, лимонад попивая
и слова его песен про себя напевая.
***
Еще за деньги люди держатся,
как за кресты держались люди
во времена глухого Керженца,
но вечно этого не будет.
Еще за властью люди тянутся,
не зная меры и цены ей,
но долго это не останется —
настанут времена иные.
Еще гоняются за славою —
охотников до ней несметно,—
стараясь оть бы тенью слабою
остаться на земле пусть и посмертно.
Мне кажется, что власть и почести —
вода соленая морская:
чем дольше пить, тем больше хочется,
а жажда всё не отпускает.
И личное твое бессмертие
не в том, что кто ты, как ты, где ты,
а — всех земных племен соцветие,
созвездие людей планеты!
С тех пор, как шар земной наш кружится
сквозь вечность продолжая мчаться,
великое людей содружество
впервые стало намечаться.
Чтоб все и белые, и черные,
и желтые земного братства —
вошли в широкие, просторные
края всеобщего богатства.
=
Saturday, November 2nd, 2019
4:37 pm
Антилогия7. ЛУИ Арагон
Луи Арагон

Про Арагона знаю лишь то, что этот француз видный участник коммунистического движении, и вроде бы его женой была писательница Эльза Триоле – сестра Лили Брик.
Вроде бы больше про него сказать нечего.
Менч как-то затащили на конкурс чтецов стихов, и я там занял первое место с этим «Вальсом двадцатилетних».
До сих пор все помню.
Вообще, у девочек глаза горели, когда я читал стихи – свои и чужие.
---------------------------
Луи Арагон.
Вальс двадцатилетних.
Годен для ветра, для грязи, для тьмы.
Годен под пули. Годен для марша.
Годен легендой бродить меж людьми.
Без вести годен пропасть. И как старший,
Спляшешь ты, маленький, — только всмотрись
В ритм партитуры нечеловечьей.
Годен для страха, для раны, для крыс.
Годен, как хлеб, извергаемый печью.

Солнце, ты для обреченных горишь!
Двадцатилетними полон Париж.

Годен для крепкой сивухи с утра.
Годен в патруль под раскат канонады.
Слушай сигнальных рожков тра-ра-ра.
Кончена молодость. Но если надо,
Годен любить, умирать, забывать,
В саване сивых дождей истлевая.

Мальчик-солдат, у тебя есть кровать —
Ров трехметровый, тишь полевая.

Двадцатилетние призывники
Медленно кружатся в вальсе тоски.
Где-то пятнадцать-, шестнадцать- и сем-
Надцатилетние. Кто-то мурлыкал
Песенку, осточертевшую всем
Призывникам в опьяненье каникул.
Только минуту веселья найти, —
Только одну из всего мирозданья.
Может быть, жизнь — это, как ни верти:
«Мама! Я скоро умру, до свиданья!»

Годен по-всякому, годен вполне,
Годен, годен быть на войне.

Так начинается вальс. И опять
Кружатся пары в безумном Париже.
Завтра не петь и с любимой не спать.
Сорок мне било. Но эти мне ближе.
Кружится в вальсе бульвар Сен-Жермен.
Крупным курсивом легко на столетье:
Годен — и баста — и без перемен.
Нет. Как они, не хочу околеть я.

Все позабыть, позабыть, позабыть.
В медленном вальсе навеки забыть
Сорокалетье столетья.
уи Арагон. Вальс двадцатилетних.
Годен для ветра, для грязи, для тьмы.
Годен под пули. Годен для марша.
Годен легендой бродить меж людьми.
Без вести годен пропасть. И как старший,
Спляшешь ты, маленький, — только всмотрись
В ритм партитуры нечеловечьей.
Годен для страха, для раны, для крыс.
Годен, как хлеб, извергаемый печью.

Солнце, ты для обреченных горишь!
Двадцатилетними полон Париж.

Годен для крепкой сивухи с утра.
Годен в патруль под раскат канонады.
Слушай сигнальных рожков тра-ра-ра.
Кончена молодость. Но если надо,
Годен любить, умирать, забывать,
В саване сивых дождей истлевая.

Мальчик-солдат, у тебя есть кровать —
Ров трехметровый, тишь полевая.

Двадцатилетние призывники
Медленно кружатся в вальсе тоски.
Где-то пятнадцать-, шестнадцать- и сем-
Надцатилетние. Кто-то мурлыкал
Песенку, осточертевшую всем
Призывникам в опьяненье каникул.
Только минуту веселья найти, —
Только одну из всего мирозданья.
Может быть, жизнь — это, как ни верти:
«Мама! Я скоро умру, до свиданья!»

Годен по-всякому, годен вполне,
Годен, годен быть на войне.

Так начинается вальс. И опять
Кружатся пары в безумном Париже.
Завтра не петь и с любимой не спать.
Сорок мне било. Но эти мне ближе.
Кружится в вальсе бульвар Сен-Жермен.
Крупным курсивом легко на столетье:
Годен — и баста — и без перемен.
Нет. Как они, не хочу околеть я.

Все позабыть, позабыть, позабыть.
В медленном вальсе навеки забыть
сороколетье столетья.
С
Friday, November 1st, 2019
7:10 pm
Антилогия6. Алексей Апухтин
Алексей Апухтин был бы сегодня совершенно забытым поэтом, если бы не его знаменитый романс, который в файле 061 исполнит Александр Малинин.
Интересен роман Апухтина, где он с удивительной «достоверностью» описывает первые минуты реинкарнации человека.
Если удастся, когда пора придет,сравню со своими.
Thursday, October 31st, 2019
7:18 pm
Антилогия4. Иннокентий Анненский
ИнНОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ

Иннокентий Анненский вроде был родоначальником какой-то поэтической школы (акмеистов?). Для меня он интересен двумя стихотворениями - «Среди миров в молчании светил... и Петербург.
Но особенно сильна «Буддийская месса в Париже»
Откуда у этого сухого и рационального «книжного червя» такая красочность чувств и магия слова?
Ходили даже слухи, что это – не его стихи.
Лично у меня причастность Анненского к этому стиху во всей его мощи тоже вызывает сомнения.
БУДДИЙСКАЯ МЕССА В ПАРИЖЕ
Колонны, желтыми увитые шелками,
И платья peche и mauve в немного яркой раме
Среди струистых смол и лепета звонков,
И ритмы странные тысячелетних слов,
Слегка смягченные в осенней позолоте, —
Вы в памяти моей сегодня оживете.
Священнодействовал базальтовый монгол,
И таял медленно таинственный глагол
В капризно созданном среди музея храме,
Чтоб дамы черными играли веерами
И, тайне чуждые, как свежий их ирис,
Лишь переводчикам внимали строго мисс.
Мой взор рассеянный шелков ласкали пятна,
Мне в таинстве была лишь музыка понятна.
Но тем внимательней созвучья я ловил,
Я ритмами дышал, как волнами кадил,
И было стыдно мне пособий бледной прозы
Для той мистической и музыкальной грезы.
Обедня кончилась, и сразу ожил зал,
Монгол с улыбкою цветы нам раздавал.
И, экзотичные вдыхая ароматы,
Спешили к выходу певцы и дипломаты
И дамы, бережно поддерживая трен, —
Чтоб слушать вечером Маскотту иль Кармен.
А в воздухе жила непонятая фраза,
Рожденная душой в мучении экстаза,
Чтоб чистые сердца в ней пили благодать…
И странно было мне и жутко увидать,
Как над улыбками спускалися вуали
И пальцы нежные цветы богов роняли.
ПЕРЕРБУРГ
желтый пар петербургской зимы,
Желтый снег, облипающий плиты...
Я не знаю, где вы и где мы,
Только знаю, что крепко мы слиты.

Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.

Только камни нам дал чародей,
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

А что было у нас на земле,
Чем вознесся орел наш двуглавый,
В темных лаврах гигант на скале,-
Завтра станет ребячьей забавой.

Уж на что был он грозен и смел,
Да скакун его бешеный выдал,
Царь змеи раздавить не сумел,
И прижатая стала наш идол.

Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,
Ни миражей, ни слез, ни улыбки...
Только камни из мерзлых пустынь
Да сознанье проклятой ошибки.

Даже в мае, когда разлиты
Белой ночи над волнами тени,
Там не чары весенней мечты,
Там отрава бесплодных хотений.
***
Среди миров, в мерцании светил
Одной звезды я повторяю имя.
Не потому, что б я ее любил,
А потому, что мне темно с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у нее одной ищу ответа,
Не потому, что от нее светло,
А потому, что с ней не надо света.
Wednesday, October 30th, 2019
8:06 pm
Антилогия3. Джек Алтаузен
ДЖЕК АЛТАУЗЕН

«Дождь идет в никуда ниоткуда».
Джек Алтаузен пришел в русскую поэзию ниоткуда и ушел в никуда, оставив после себя два длинных стихотворения – «Баллада о четырех братьяъ» и «Стихи о Аетлуге».
Биография его – всем бы нам такую.
Родился в 1907 на ленских золотых приисках.
Отец – Моисей Исхович Алтаузен – старатель, конюх, ломовой извозчик (здравствуйте, уважаемый Мендель Крик!).
В одиннадцать Джек попадает в Китай (Харбин, Шанхай).
Мальчик в гостиницах, продавец газет, случайные заработки.
Boy на пароходе Китай – Гонконг.
В общем, все по Хемингуэю – «Какими вы не будете».
Чита, Иркутск, Москва.
Погибает военным корреспондентом в 1942-ом.
Захоронен в братской могиле в 1943-ем

-------------------------------
Стихи о Ветлуге

Уходят дни,
как вдаль рыбацкий парус.
Кривой комбриг,
мы ждём команд твоих.
Налей мне щей,
кудрявый каптенармус,
полкотелка
довольно на двоих.
Журбенко, д уг!
Твой нос едят веснушки,
ячмень в глазу
и на щеке рубец.
В орешнике
подохшие кукушки,
их нюхает
голодный жеребец.
Послушай,
мой товарищ бледнолицый,
мне третий день
мерещится сквозь дым
пятнистый лоб
убитой кобылицы,
две лупы глаз
с натёком голубым.
Не спится мне,
ресниц я не смыкаю.
Пока вчера
смотрел я на луну,
вниз головой
упал начдив Чапаев
с обрыва
в набежавшую волну.
Я хлеб жевал,
пил воду из бутылки,
но было мне
почувствовать дано,
что в это время,
с пулею в затылке,
он погружался
медленно на дно.

Журбенко, друг,
присядем за кустами.
К привалу нас
тропинки привели.
И кони ржут,
по рёбрам бьют хвостами,
копытами
колотят ковыли.
Два года
мы с тобой не мылись в бане,
заели вши,
и надоело мне
ногтями
щёлкать их на барабане
и до крови
царапать на спине.
Вчера был бой,
от сабель было серо.
Кривой комбриг
махал на рукавом.
Я зарубил
в канаве офицера
и у него
в кармане боковом
нашёл я книжку
в жёлтом переплёте,
её писал
какой-то Карамзин.
Две ласточки
сидят на пулемёте,
и на кустах
висит мой карабин.
Журбенко!
Брось Напрасно ложкой звякать.
Цветёт крыжовник,
зреет бузина.
Давай читать,
давай читать и плакать
над этой книжкою
Карамзина.
Друзья мои,
мы завтра в бой поскачем,
отточен штык,
в нагане цел заряд.
А вот сейчас н
ад девушкой мы плачем,
обманутой
сто лет тому назад.
Но к чёрту всё!
От птичьего помёта,
трёхгранный штык,
ты посерел опять.
И кружатся,
и возле пулемёта
две ласточки
хотят заночевать.
Им всё равно,
их к югу гонят вьюги.
Журбенко!
Слышишь Ржанье кобылиц?
Лежим в траве;
ты о своей Ветлуге
опять плетёшь мне
сотни небылиц.
Ах, милый враль!
Какие небылицы!
Засыпан свод
соринками планет.
Ветлугу
называешь ты столицей,
а там, чудак,
фонтана даже нет!
Фонтана нет.
Но каланча какая!
Весь мир видать!
Сиди, Смотри в окно, —
Увидишь ты,
как, духов выкликая,
в Константинополе
играют в домино.
Довольно врать!
Довольно про Ветлугу!
А он плетёт
и всё плести готов.
В Ветлуге он
поймал в пруду Белугу,
Белугу
девятнадцати пудов!
В Ветлуге парни
любят до восхода
играть на струнах
из овечьих жил.
Сам Пушкин
до семнадцатого года
у них простым
аптекарем служил.
Рассвет,
Луна в засахаренном круге.
Закрой глаза.
Что сон тебя неймёт?
Ах, милый враль,
Забыл я, чтоо в Ветлуге
ещё твоя Марусенька живёт.
Нет, не живёт! -
На жёлтой душегубке
её увёз Курносый атаман.
Он целый час курил,
копался в трубке,
усы крутил
и был, наверно, пьян.
Её уж нет,
она теперь далече,
и некому
в Ветлуге за углом
из форточки
бросать тебе навстречу
голубя
с запиской под крылом.
Армейцы спят.
И кружатся планеты.
Я из нагана
выпалил заряд.
Но что со мной!
Журбенко! Где ты, где ты?
Всё это было
много лет назад.
И я сейчас один,
без патронташа.
Лежит на крыше
зимняя слюда.
Как мог я позабыть,
что дружба наша
в двадцатом
оборвалась навсегда?
Не думал я,
что там, в дыму и вьюге,
свинчатка пули
может сделать так,
что не увидишь ты
своей Ветлуги
и в трубке вдруг
погаснет твой табак.
Да, это было всё
Перед рассветом.
Кривой комбриг,
зови меня опять.
Прошли года,
но тот, кто стал поэтом,
по сто очков
умеет выбивать!
Прошли года,
но кровь не помутнела.
Страна моя,
я всё отдам тебе,
чтоб только ты
плодами зеленела,
в кларнеты дула
и звала к борьбе!
Конечно, наивняк.
И, конечно, наперегонки с Багрицким.
И, конечно, литературная жаба душит поэзию – «Я из нагана выпалил заряд».
И, конечно, жеманно-педерастическое «Ах, милый враль!»- не про бойцов, щелкающих вшей на барабане.
И кончается слабо.
Но какой силы отдельные куски в «Стихах о Ветлуге»!
Или в «Балладе о четырех братьях»:
....
А младший брат мой пас коров,
потом пастуший рог разбил.
стал юнкером. Из юнкуров
я Лермонтова лишь любил.

Под Павлодаром и Десной
я трижды падал с крутизны,
чтоб брат качался под сосной
с лицом старинной желтизны.

Нас годы сделали грубей –
он захрипел, я сел в седло,
и ожерелье голубей
над ним в лазури протекло.
Такая энергия рвется изнутри наружу разве что у Киплинга, Тихонова и Пастернака. Потому-то Джек Алтаузен – равный с равными в этой Антилогии.
Tuesday, October 29th, 2019
7:13 pm
Антилогия5 Павел Антокольский
Павел Антокольский

Сразу же на ум приходит Ярослав Смеляков:
- Сам я знаю, что горечь
есть в улыбке моей .
Здравствуй, Павел Григорьич,
древнерусский еврей!

Наверное, Павел Антокольский был хорошим человеком, но, убей менябог, не пойму – что в поэте Антокольском от еврея, да еще «древнерусского»?
Его стихи запомнились мне как толпа исключительно «западных» VIPов – Гамлет, Бальзак, Робеспьер, Калиостро... – ни Русью, ни Израилем там и не пахнет. Даже его лучшая поэма не про Бен Гуриона или Ивана Калиту, а про Франсуа Вийона.. И все так «высоколитературно», в лучших традициях классицизма...
Не помню, какой московский поэт всердцах выразился начет Антокольского::
«Эта старая рептилия без трагедии даже помочиться не может.»
Тогда эти его слова не показались мне забавными, зато сейчас я могу (имею право) ухмыльнуться вслед им.
Однако, одно стихотворение Антокольского поселилось в моей памяти, словно незаконный кукушонок, вытеснивший многих.
----------------------------
Песня дождя.
Вы спите? Вы кончили? Я начинаю.
Тяжелая наша работа ночная.

Гранильщик асфальтов, и стекол, и крыш
- Я тоже несчастен. Я тоже Париж.

Под музыку желоба вой мой затянут.
В осколках бутылок, в обрезках жестянок,

Дыханием мусорных свалок дыша,
Он тоже столетний. Он тоже душа.

Бульвары бензином и розами пахнут.
Мокра моя шляпа. И ворот распахнут.

Размотанный шарф романтичен и рыж.
Он тоже загадка. Он тоже Париж.

Вы спите. Вам снятся осады Бастилий
И стены гостиниц, где вы не гостили,
,
И сильные чувства, каких и следа
Нет ни у меня, ни у вас, господа.
----------------------------------------------------------------------------
Второй стих Антокольского (если есть)
Monday, October 28th, 2019
10:34 am
Антилогия 1. Юз Алешковский
Открываю свою Антилогию по алфавиту - Юзом Алешковским.
Поскольку рыскать в Интернете мне крайне трудно, все "биограафически данные в этой Антилогии взяты исключительно из моей памяти. То же самое касается цитат и даже некоторых целых стихотворений. Фамилии переводчиков, как правило, отсутствуют. Возможны описки - вместо нужной клавиши нажал на соседнюю.
Прошу не стрелять в тапера - ему на выстрелы наплевать, да и серебряных пуль у вас нет.
Итак, Юз Алешковский.
------------------------------------------------
Юз Алешковский – пожалуй что, самый «крутой» проззаик и поэт, какого я знаю. Его первый роман «Николай Никалаич» сразу же стал сенсацией.
Пигущая машинка «Эрика» брала четыре копии на папиросной бумаге, и эти невесомые листы разлетались со скоростью ветра по всему Советскому Союзу, от финских хладных скал до пламенной Колхиды.
К сожалению, путной аудиокниги из «Николаича» не получится – сплошное тиканье слушать неинтересно.
Остальные книги Алешковского тоже хороши, но блеск «Николая Николаича» затмевает их сияние.
Хотя песен у Алешковского много, но прославился он двумя, которые давно стали классикой.
Это «Окурочек» и «Товарищ Сталин, Вы большой ученый».
Эти песни плюс «Семеечку» и «Мой сад» вы услышите в его исполнении (файл 021).
Поет он как дышит.
Окончтельно восхитила меня его фраза в каком-то интервью (по памяти).
«Вы меня к вашей диссиде не примазывйте!
Я за драку сидел, когда мы- пьяная матросня – сцепились с военнымпатрулем.»
Уважаю!
Monday, October 14th, 2019
12:13 pm
френдам и не только-23
Добавляю щепотку соли в суп из топора:
Асмолов. Катя-Катерина.Исполняет автор.
Блаженный Вениамин
Удален Аронов за маловысокохудожественность.
Новые корешки (на "В" и "Г"):
Введенский. Элегия.
Вертинский Александр. Плюмажики. Исполняет автор.
Вознесенский Андрй. Миллион алых роз. Исполняет Алла Пугачева
Волошин
Высоцкий Владимир. Райскиеяблоки. Исполняет автор.
Вяземский Русский Бог.

Насчет Вознесенского не уверен.
Вяземский может "оскорбить религиозные чувства".
Оскорбленные могут обратиться к князуза сатисфакцией.

Галич Александр. Белые Столбы. Исполняет автор
Гильен. Стихи о Кубе
Гиппиус Зинаида
Глазков Николай
Голодный Михаил. Стихи о коне.
Горький максим
Гумилев. Заблудивгийся трамвай.
Губерман. что-то из гарриков.
Sunday, October 13th, 2019
8:30 pm
Френдам и не только_22
Итак "А" и "Б" силели на трубе.
Алешковский Юз. Окурочек. Исполнитель автор.
Алтаузен Джек. Стихи о Ветлуге.
Анненский Иннокентий. Петербург.
Антокольский Павел. Песня дождя.
Арагон Луи Вальс двадцатилетних.
Аронов
Аранззон
Апухтин Алексей. Пара гнедых. Исполнитель Александр Малинин.
Ахмадулина Белла
Ахматова Анна
Багрицкий Эдуард. Моя родословная.
Башлачев Александр. Грибоедовский вальс.
Бернс. Финдлей.
Блок Александр.
Борисов Юрий. «Закатиилася зорька за лес...». Исполнитель Гулько.
Брехт Бертольд. Баллада о мертвом солдате.
Бродский Иосиф. От окраины к центру.
Брюсов Валерий. «Каменшик, каменщик в фартуке белом...»
Бунин Иван.
=================================
Если ничего не пришлете, Аронова и Аронзоны выкину.
Может, найдете толику интересного у Дмитрия Быкова?
Все, что я встречал у него - либ сиюминутно политически, либо сментельно "головно" и скучно.
Проблема с Блоком - весь так навяз в зубах, что уже неинтересен - "Волга впадает в Каспийское море".
Страшно сказать, но то же с Пушкиным ии Лермонтовым.
А вот Некрасов - другое дело.
Хорошо бы включить Баркова, но ханжеская цензура его "запикает".
Друзья, включайтесь активней!
Я не могу рыскать в Сети и пишу по памяти - мнного интересного могу пропустить.
Есть что-нибудь у Вагинова?
У человека с такой значащей фамилией не может не быть, однако, я ничего не помню.
1:22 pm
Френдам и не только_21
Чтобы закончить с "А", -помогите мне найти что-нибудь путное (по одному стиху от каждого) у Аронзона и Аронова.
Аронзона я знал хорошо, и мне нравился его "Ручей".
Из Аронова помню только кусок:
Что стоишь, печальная,
прислонясь к стене?
Буквы-то - печатные,
а слова-то - не.

В общем, такому интеллигентному Аронову предпочту плебейского Баркова, но, возможно, у Аронова есть действительно интересное. Вечером дам поэтов на "Б"
[ << Previous 20 ]
About LiveJournal.com