Озвучены две книги Галаховой

Други!
Я получил озвучку двух прекрасных повестей Галины Галаховой - "Кеворка-небожитель" и "Поиски Бикасбика". Качество - приличное, скажем, на четверку.
Если кого интересует - комментируйте. Завтра кину ссылку для скачивания.
Работаю над Антилогией - неужто некому предложить озвучку?

О вероятностном программировании

Для простоты примем следующие аксиомы
1. В русском письменном имеются 35 знаков (33 буквы, точка и пробел).
2. Все эти знаки распределены по равновероятному закону и независимы друг от друга.
Более сложное распределение не меняет смысла постановки задачи.
Тогда...
Допустим, что в "Войне и мире" 1 миллион знаков (лень лезть в Word за точным числом).
Следовательно, вероятность того, что обезьяна, бессмысленно стуча по клавиатуре, напишет "Войну и мир" составляет 1/35 в миллионной степени.
Возьмем клавиатуру из двух знаков 0,1 .
Какова вероятность того, что обезьяна настучит компьютерную программу,Которая напишет "Войну и мир"?
База данных - словарь Льва Толмтого.
Задача не столь нелепа, как представляется на первый взгляд.
Она тесно связана с прблемой эволюции (генетическим кодом) и искусственным интеллектом в настоящем смысле этого слова, а не с бессмысленной болтовней политиков и журналистов.

Оцифровка книг

Френды!
Кто может помочь в оцифровке двух книг Галины Галаховой - "Не говори никому про это" и "Первый раз прощается"?
Главное - найти эти бумажные книги.

Антилогия15. Александр Блок

Александр Блок

- Солдату упал огонь на глаза,,
на кклок волос лёг.
Я узнал, удивился, сказал:
- Здравствуйте, Александр Блок!

Еще бы не удивиться Маяковскому, узрев в солдате Блока – этого «трагического тенора эпохи».
Бас – это нечто героическое, легко узреть Шаляпина с трехлинейкгй (или с АК-47).
Баритон – для господ офицеров. В булгаковской «Белой гвардии» все говорят баритоном.
Но солдат-тенор, да еще трагический – это опера.
В блиндаже Лемешев и Козловский спорят дуэтом – какие портянки лучше –атласные или парчёвые.
Итак, опера из жизни менестреей семнадцатого века – «Стихи о пркрасной даме».
В канареечном чириканьи там неожиданно прорываются строки загадочной силы (по памяти):
- Приветствую Тебя! Года проходят мимо.
Все в облике одном приветствует Тебя.
Весь горизонт в огн и ясен нестерпимо,
я молча жду, тоскуя и любя.
Что не мешало ему...
Впрочем, в те годы путались все со всеми, включая его «Прекрасную Даму»
Потом у Блока появилось много (скажем осторожнее – больше двух) хороших стихов.
Под занавес он сменил арфу на мечи пригрозил Европе, что мы – скифы с раскосымиглазами – приедем к вам в стальных машинах, гдедышит аммонал, изнасилуем вашу жену и съедим вашу собаку (а, может – наоборот, я уже не помню).
Узнав про это, Европа до сих пор трясется в страхе, поджимая хвост, при одном слове «Россия».
Чтобы выглядеть реальным мачо Блок ввел в свой дом вторую жену – Россию (хлопот с первой женой емунехватало).
«О. Русь моя! Жена моя! До боли...» - в поэтическом экстазе обращался он к ней.
Похоже, что этот пятистопный ямб украл у него Васисуалий Лоханкин, увещевая свою сбежавшую жену Варвару – «Волчица ты! Тебя я презираю!»
Двойное совпадение, потому что жена Русь так же сбежала от Блока.
Вроде бы последней записью в его записнойкнижке было (по памяти):
« Вот и сожрала меня гугнявая матушка-Россия, каксупоросая свинья сжирает своих поросят»

Здесь три хороших блоковских стиха.
------------------------------------------------------------
***
Девушка пела в церковном хоре
о всех усталых в чужом краю,
о всех кораблях, ушедших в море,
о всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
и луч сиял на белом плече,
и каждый из мрака смотрел и слушал,
как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
что в тихой заводи все корабли,
что на чужбине усталые люди
светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
и только высоко, у Царских Врат,
причастный Тайнам,- плакал ребенок
о том, что никто не придет назад.

***
Была ты всех ярче, верней и прелестней,
Не кляни же меня, не кляни!
Мой поезд летит, как цыганская песня,
Как те невозвратные дни...
Что было любимо — все мимо, мимо...
Впереди — неизвестность пути...
Благословенно, неизгладимо,
Невозвратимо... прости!
****
****
Превратила всё в шутку сначала,
поняла — принялась укорять,
головою красивой качала,
стала слезы платком вытирать.
И, зубами дразня, хохотала,
неожиданно всё позабыв.
Вдруг припомнила всё — зарыдала,
десять шпилек на стол уронив.
Подурнела, пошла, обернулась,
воротилась, чего-то ждала,
проклинала, спиной повернулась,
и, должно быть, навеки ушла…
Что ж, пора приниматься за дело,
за старинное дело свое.
Неужели и жизнь отшумела,
отшумела, как платье твое?

Антилогия14. Вениамин Блаженный

Вениамин Блаженный – единственный человек, о котором я говорю с некоторым душевным трепетом – здравствуйте, товарищ Аввакум!
Ваши пронзительные, корявые и яростные слова о Боге и Небе - это уже не литература и даже не поэзия. Это глоссалии, правда, на понятном мне языке.
Когда Вениамин Блаженный открывает рот, Иеромонах Роман уходит нервно курить в коридоре.


***
Как мужик с топором, побреду я по божьему небу.
А зачем мне топор? А затем, чтобы бес не упёр
Благодати моей – сатане-куманьку на потребу...
Вот зачем, мужику, вот зачем, старику, мне топор!

Проберётся бочком да состроит умильную рожу:
Я-де тоже святой, я-де тоже добра захотел...
Вот тогда-то его я топориком и огорошу –
По мужицкой своей, по святейшей своей простоте.

Не добра ты хотел, а вселенского скотского блуда,
Чтоб смердел сатана, чтобы имя святилось его,
Чтоб казался Христом казначей сатанинский – Иуда,
Чтобы рыжих иуд разнеслась сатанинская вонь...

А ещё ты хотел, чтобы кланялись все понемногу
Незаметно, тишком – куманьку твоему сатане,
И уж так получалось, что молишься Господу-Богу,
А на деле - псалом запеваешь распутной жене...

Сокрушу тебя враз, изрублю топором, укокошу,
Чтобы в ад ты исчез и в аду по старинке издох,
Чтобы дух-искуситель Христовых небес не тревожил,
Коли бес, так уж бес, коли Бог – так воистину Бог...
-------------------------------------------------------------
**** *
* *
В калошах на босу ногу,
В засаленном картузе
Отец торопился к Богу
На встречу былых друзей.

И чтобы найти дорожку
В неведомых небесах, –
С собой прихватил он кошку,
Окликнул в дороге пса...

А кошка была худою,
Едва волочился пёс,
И грязною бородою
Отец утирал свой нос.

Робел он, робел немало,
И слёзы тайком лились, –
Напутственными громами
Его провожала высь...

Процессия никудышных
Застыла у божьих врат...
И глянул тогда Всевышний,
И вещий потупил взгляд.

– Михоэл, – сказал он тихо, –
Ко мне ты пришёл не зря...
Ты столько изведал лиха,
Что светишься, как заря.

Ты столько изведал бедствий,
Тщедушный мой богатырь...
Позволь же и мне согреться
В лучах твоей доброты.

Позволь же и мне с сумою
Брести за тобой, как слепцу,
А ты называйся Мною –
Величье тебе к лицу.
-----------------------------------------------------
***
*
Душа, проснувшись, не узнает дома,
Родимого земного шалаша,
И побредёт, своим путем влекома...
Зачем ей дом, когда она – душа?

И всё в пути бредя необратимом
Просторами небесной колеи,
Возьмёт душа моё земное имя
И горести безмерные мои.

Возьмёт не все их, но с собой в дорогу
Возьмёт душа неодолимый путь,
Где шаг за шагом я молился Богу
И шаг за шагом изнывал от пут.

Какой-то свет таинственный прольётся
На повороте времени крутом
Но цепь предвечная не разомкнётся
Ни на юдольном свете, ни на том.
****
* *
– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие лёгкою тенью
Туда, где колышутся лёгкие тени, как перья, –
Теперь мы виденья, теперь мы порою растенья
И дикие звери, и в чаще лесные деревья.

– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,
Какой-то скиталец безлюдных просторов России, –
Ведь всё, что живущим сказать я хотел напоследок,
Теперь говорят за меня беспокойные листья осины.

– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,
Ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –
Ты можешь ушедших потрогать своими руками, –
И грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро...

– Никто не ушёл, не оставив следа во вселенной,
Порою он твёрже гранита, порою он зыбок,
И все мы в какой-то отчизне живём сокровенной,
И все мы плывём в полутьме косяками, как рыбы.

***
* *

Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем...
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось – беседовал с Богом самим.

Это было давно – я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес – и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

Френдам и не только!

Дорогие френды!
Не возьмется ли кто закинуть пару начитанных аулиокниг на abook-club.ru (или на другой bit treker)?
Обложки имеются.
Чтение удовлетворительное.
Об оплате договоримся.
Может, посоветуете кого?

СЕРГЕЙ СТОЛЕТОВ , АУ!

Ау, Сергей СтоЛEтов!
Помните "Звезду над школой"?
ПО НЕЗАВИСЯЩИМ ОТ МЕНЯ ПРИЧИНАМ Я ОСТАЛСЯ В ДОЛГУ ПЕРЕД вАМИ.
еСЛИ вЫ ПРОЖИВАЕТЕ ЗДЕСЬ, ОТКЛИКНЕТЕСЬ!
фРЕНДЫ!
еСЛИ ВЫ ЗНАЕТЕ ТАКОГО ЧЕЛОВЕКА, СООБЩИТЕ ЕМУ. чТО ЕГО ИЩУТ.
мОЙ "АДРЕС" l_nes2006@yahoo.co.UK

Антилогия 14. Александр Башлачев

Александр Башлочев

«!И снова скальд чужую песню сложит, и как свою ее произнесет.»
Бардов на Руси издавна было великое множество (так и хочется добавить – как собак нерезаных) – от вольного духа эфира Вертинского до блудного сына Гомера Розенбаума. Немудрено, что Александр Башлачев затерялся в этой
толпе.
Все, что я знаю о нем – он покончил с собой, вроде бы прыгнул с крыши дома в каком-то далеком (сибирском?) городе.
Если это это правда, то то он приятно облагородил способ ухода из жизни.
Не застрелился, как Леонид Аронзон, не утопился, как Янка Дягилева, не повесился, как МаринаЦветаева, не отравился, как Тьюринг, не засунул голову в газовую духовку, не...а ну их всех!
Десятилетним мальчиком я тоже стоял на краю крыши восьмиэттажного дома, , вокруг меня было только безбрежное небо, а внутри меня не было ничего, да и самого меня не было, было только огромное великоее счасьбе...
Я ничего не знвю об Александре Башлачеве, крроме одного его стихотворения, которое...

ГРИБОЕДОВСКИЙ ВАЛЬС
В отдалённом совхозе Победа
Был потрёпанный старенький ЗИЛ
А при нём был Степан Грибоедов
И на ЗИЛе он воду возил
Он справлялся с работой отлично
Был по обыкновению пьян
Ну словом был человеком обычным
Водовоз Грибоедов Степан
После бани он бегал на танцы
Так и щупал бы баб до сих пор
Но случился в деревне с сеансом
Выдающийся гипнотизёр
На заплёванной маленькой сцене
Он буквально творил чудеса
Мужики выражали сомненье
И таращили бабы глаза
Он над тёмным народом смеялся
И тогда чтоб проверить обман
Из последнего ряда поднялся
Водовоз Грибоедов Степан
Он спокойно вошёл на эстраду
И мгновенно он был поражён
Гипнотическим опытным взглядом
Словно финским точёным ножом
И поплыли знакомые лица
И приснился невиданный сон
Видит он небо Аустерлица
Он не Стёпка а Наполеон
Он увидел свои эскадроны
Он услышал раскаты стрельбы
И заметил чужие знамёна
В окуляре подзорной трубы
Он легко оценил положенье
И движением влстной руки
Дал приказ о начале сраженья
И направил в атаку полки
Опалённый горячим азартом
Он лупил в полковой барабан
Был неистовым он Бонапартом
Водовоз Грибоедов Степан
Пели ядра и в пламени битвы
Доставалось своим и врагам
Он плевался словами молитвы
Незнакомым французским богам
Вот и всё бой окончен победа
Враг повержен. Гвардейцы, шабаш!
Покачнулся Степан Грибоедов
И слетела минутная блажь
На заплёванной сцене райклуба
Он стоял как стоял до сих пор
А над ним скалил жёлтые зубы
Выдающийся гипнотизёр
Он домой возвратился под вечер
И глушил самогон до утра
Всюду чудился запах картечи
И повсюду кричали ура
Спохватились о нём только в среду
Дверь сломали и в хату вошли
А на нас водовоз Грибоедов
Улыбаясь глядел из петли
Он смотрел голубыми глазами
Треуголка упала из рук
И на нём был залитый слезами
Императорский серый сюртук


Не буду искать другие стихи Башлачева – не хочу забыть прикосновение к Великой поэзии.

Антилогия13. Иван Барков

Иван Барков

Мало было Иванов в русской поэзии – Барков да Бунин, но все они вроде бы помнят родство.
Учитель Михайло Ломоносов:
- Открылась бездна, звезд полна.
Звездам числа нет, бездне – дна.

Ученик Иван Барков:
- Федулушка, мой свет, скажи – какой цветок,
что у мущин блистает из порток?

По мощности слова Ученик как минимум не уступает Учителюю.
Сын священника, Иван Барков известен своими «срамными» стихами –не отразились ли в них средневековые христианские мистерии?
Мне (как и Пшкину) нравятся стихи Баркова – например, «Девичья игрушка».
Сами понимаете – про что это.
Все в Баркове загадочно и недостоверно, начиная с его якобы автоэпитафии – «Жил грешно и умер смешно» - и кончая обстоятельствами его смети в 36 лет.
По одной версии он повесился в камине, по другой – пьяный утопился в нужнике.
В третью версию – смерть в объятиях девицы – я не верю – оны слишком литературна, а ля Вертинский.
В наши дни Иван Барков получил широкую известность как не-автор воскрешенной поэмы «Лука Мудищев».
Этакая отрицательная знаменитость – «знаменит тем, что не он убил Джона Кеннеди».

Антилогия12. Эдуард Багрицкий

Итак, с "А" закончено. Переходим на "Б".
Господ Бальмонта, Белого и Балтрушайтиса просим не беспокоиться - им переворачиваться в гробах не придется.
------------------------------------------------------------
ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ

происхождение

За пыльным золотом тяжелых колесниц,
Летящих к пурпуру слепительных подножий,
Курчавые рабы с натертой салом кожей
Проводят под уздцы нубийских кобылиц.

И там, где бронзовым закатом сожжены
Кроваво-красных гор обрывистые склоны,
Проходят медленно тяжелые слоны,
Влача в седой пыли расшитые попоны.

Свирепых воинов сзывают в бой рога;
И вот они ползут, прикрыв щитами спины,
По выжженному дну заброшенной стремнины
К раскинутым шатрам — становищу врага.

Но в тихом лагере им слышен хрип трубы,
Им видно, как орлы взнеслись над легионом,
Как пурпурный закат на бронзовые лбы
Льет медь и киноварь потоком раскаленным.

Ржавеет густо кровь на лезвиях мечей,
Стекает каплями со стрел, пронзивших спины,
И трупы бледные сжимают комья глины
Кривыми пальцами с огрызками ногтей.

Но молча он застыл на выжженной горе,
Как на воздвигнутом веками пьедестале,
И профиль сумрачный сияет на заре,
Как будто выбитый на огненной медали.
---------------------------------------------
Все в лучших традициях первого ученика классической школы с оттопыренным мизинчиком как указателем на "хорошие манеры".
-----------------------------------------------------------------------
ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Я не запомнил — на каком ночлеге
пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
и заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
конь щебетал; в ладони ястреб падал;
плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
еврейские скисающие сливки,
костыль отца и матери чепец —
все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
мой мир не рассекала борода;
и медленно, как медные полушки,
из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
ты должен видеть, понимать и слышать,
на мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
ключица, выпирающая косо;
прыщи; обмазанный селедкой рот
да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
горбаты, узловаты и дики,
в меня кидают ржавые евреи
обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
обглоданная звездами листва,
дымится месяц посредине лужи,
грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
бегущая навстречу,
и все кликушество
моих отцов,
и все светила,
строящие вечер,
и все деревья,
рвущие лицо,—
все это встало поперек дороги,
больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
---------------------------------------------------------------------
"Но съеденные вшами косы..."
Пай-мальчик вступил на скользкую дорожку "проклятых поэтов"?
Но...
-------------------------------------------------------------------------
- Нас водила молодость
в сабельный поход,
нас бросала молодость
на кронштадский лед,
боевые лошади
уносили нас,
на широкой площади
убивали нас.
Но в крови горячечной
поднимались мы.
Но глаза незрячие
открывали мы.
----------------------------
Какие уж тут "проклятые поэты"?

Наверное, между этими двумя «Происхождениями» протекло немало воды, и все-таки я не могу поверить, что их напмсал один и тот же .
человек, пусть и с псевдонимом «Эдуард Багрицкий».
В Голливуде был актер Берт Ланкастер.
Он так успешно играл любые роли – от почтенных отцов семейства до злодеев с набриолиненными проборами – что кинокритики никак не могли определить его амплуа.
В конце концов, один из них не выдержал и разразился злобной статьей с названием: «Пусть встанет настоящий Берт Ланкастер!».
Каюсь, мне хочется выкрикнуть плагиат: «Пусть встанет настоящий Эдуард Юагрицкий!».
Проблема осложняется тем, что «настоящего» Эдуарда Багрицкого (как и, скажем, «нестоящего») Леонида Нестерова нет, и некого ловить в темной комнате.
И совем ужзагадочное Багрицкого.
----------------------------------------
****
От черного хлеба и верной жены
мы бледною немочью заражены...

Копытом и камнем испытаны годы,
бессмертной полынью пропитаны воды,-
и горечь полыни на наших губах...
Нам нож - не по кисти,
перо - не по нраву,
кирка - не по чести
и слава - не в славу:
Мы - ржавые листья
на ржавых дубах...
Чуть ветер,
чуть север -
и мы облетаем.
Чей путь мы собою теперь устилаем?
Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут?
Потопчут ли нас трубачи молодые?
Взойдут ли над нами созвездья чужие?
Мы - ржавых дубов облетевший уют...
Бездомною стужей уют раздуваем...
Мы в ночь улетаем!
Мы в ночь улетаем!
Как спелые звезды, летим наугад...
над нами гремят трубачи молодые,
над нами восходят созвездья чужие,
над нами чужие знамена шумят...
Чуть ветер,
чуть север -
срывайтесь за ними,
неситесь за ними,
гонитесь за ними,
катитесь в полях,
запевайте в степях!
За блеском штыка, пролетающим в тучах,
за стуком копыта в берлогах дремучих,
за песней трубы, потонувшей в лесах.